Сейчас имя Степана Эрьзи у всех, кому хотя бы раз довелось видеть его произведения, ассоциируется с Мордовией. В ардатовском селе Баево, где он родился 8 ноября 1876 года, на месте избы Дмитрия и Марии Нефёдовых (это настоящая фамилия мастера) создан мемориальный дом-музей всемирно известного скульптора. В Мордовском республиканском музее, носящем имя великого ваятеля, хранится самая большая коллекция его работ.
Кстати, искусствоведы и ценители изобразительного искусства Аргентины, где более двадцати лет жил и трудился скульптор, тоже достаточно продолжительное время называли нашего земляка «своим супер-художником».
Алатырцы тоже считают Степана Эрьзю земляком. И на то имеются веские причины. Хотя теперь мало говорят про алатырский период биографии художника.
Чувашский краевед Николай Головченко, возглавлявший художественный музей Алатыря, многие годы изучал документы госархивов нескольких регионов Поволжья, досконально исследовал родословную Нефёдовых, общался с родственниками Эрьзи, признаёт: «В непростой судьбе Степана Дмитриевича немало нераскрытых загадок». Но некоторыми деталями биографии скульптора Николай Петрович поделился с журналистами «Известий Мордовии».
«Крещеный» Бездной
Во-первых, изначально в официальных документах деревня, основанная близ реки Ладыги, называлась Подгорное Баево и относилась к Алатырскому уезду Симбирской губернии. К слову, в пору советских административно-территориальных реформ с 1925 по 1930 гг. село Баево, как и г. Алатырь, относились к Чувашской АССР.
— Однако ещё раньше численность населения в Баеве существенно увеличилась, так как семьи прирастали многочисленными потомками. И земельных наделов для ведения хозяйств оказалось мало. Поэтому несколько семей на рубеже 1870–1880-х годов перебрались ближе к лесу, где протекала речка Бездна. В их числе Нефёдовы. По сохранившимся документам, Баевские Выселки находились в 6 верстах от г. Алатыря и состояли из 9 дворов, — уточняет Николай Головченко.
Степану тогда было года два. Его родители, не подозревая о характере внешне скромной речушки, которую летом можно запросто перейти вброд, построили дом поближе к воде. Но в первую же весну Бездна, переполненная талой водой, словно «обезумела», выйдя из берегов и стремительно накрывая холодной стихией всё вокруг. В памяти перепуганного мальчишки навсегда отпечатался ужас от взбесившейся реки: отец по пояс в ледяной воде и мать, спасавшая корову…
Потом некоторое время Степа жил у старшей сестры Евфимии, переехавшей к мужу в с. Алтышево, где учился грамоте в церковно-приходской школе. Кстати, именно школьный наставник Алексей Михайловский заметил способности Нефёдова-младшего к рисованию и показал ему, как пользоваться красками и кистями. А вот у родителей, привыкших к тяжелому крестьянскому труду, творческие увлечения сына не нашли понимания. «Какой прок от этих художеств?» — прагматично рассуждали Нефёдовы — старшие.
Уроки иконописи
В 1892 году семья Нефёдовых переехала в Алатырь, куда чуть раньше переселился старший сын Иван, занимавшийся столярным делом. Как раз он, зная о пристрастиях младшего брата, попросил своего ровесника, уже известного тогда иконописца Василия Тылюдина (кстати, тоже баевского уроженца), взять Степана в подмастерья. А поскольку средствами на оплату учёбы Нефёдовы не располагали, земляк согласился принять Степу с условием, если тот будет помогать ему по дому.
Однако учёба сводилась к тому, что наставник позволял ученику только мыть кисти, растирать краски и смотреть, как пишет сам Тылюдин. 16-летнего парня подобное положение категорически не устраивало. Через полтора месяца он перешёл в иконописную мастерскую Ираклия Крикалина-Иванцова, который доверял Степану левкасить, то есть грунтовать доски, готовя их для нанесения позолоты, и поручал массу других обязанностей, не имевших никакого отношения к живописи.
Спустя полгода Степан попал к иконописцу Алексею Колонину, наделенному незаурядным художественным талантом, но склонному к запоям. Алексей Петрович в моменты трезвого просветления делился с учеником профессиональными навыками, а в остальное время Степан уже работал в мастерской самостоятельно. Именно Колонин убедил настырного баевского юношу в том, что художнику требуется серьезная профессиональная основа.
Весной 1893 года Степан подался в Казань, где после некоторых мытарств его принял к себе в артель иконописец Пётр Ковалинский.
Мастерская Петра Андреевича на рубеже веков пользовалась завидным спросом, получая большой объём заказов на оформление интерьеров и создание иконостасов православных храмов в уездных городах и сёлах Казанской и соседних губерний.
Краеведы подсчитали, что за пять лет работы в артели Ковалинского молодой Степан Нефёдов участвовал в оформлении 18 церквей Поволжья.
Причем довольствоваться ролью подмастерья он явно не желал.
Как только в 1895 году в Казани открылась художественная школа, Степан хотел продолжить там профессиональное образование. Да хозяин артели воспротивился, мол, работы много. Тем не менее, по воскресным дням, когда у иконописцев был выходной, Степан посещал школу, что тоже имело свой результат. Спустя год он уже расписывал церковные стены полностью самостоятельно, по собственным эскизам.
Потрясение Врубелем
Весной 1896 года Ковалинский взял Степана с собой на Всероссийскую промышленную и художественную выставку в Н.Новгород. Увиденные там эскизы Михаила Врубеля к масштабным панно «Микула Селянинович» и «Принцесса Грёза» настолько потрясли молодого иконописца, что он вскоре огорошил Петра Андреевича заявлением: «из артели ухожу, поеду учиться живописи в Москву».
Правда, его намерения не нашли поддержки со стороны родных. А сбережения, накопленные трудами в артели Ковалинского, быстро иссякли. Вернувшись к родителям в Алатырь, Степан старался найти заработок: столярничал, увеличивал фотографии по заказам состоятельных горожан. Вместе с местными иконописцами расписывал приходские церкви в городе и окрестных сёлах.
По словам племянника Эрьзи, «в ту пору дядя Степан выполнил роспись колокольни Казанской церкви и стен приходского Успенского храма, расположенного на Старо-базарной площади, в историческом центре города, писал иконы для иконостасов алатырских церквей».
Храм Успения Пресвятой Богородицы сохранился до наших дней. И признаюсь, во время командировки в Алатырь очень хотелось собственными глазами увидеть ранние иконописные творения Эрьзи. Но, увы. Попасть в храм теперь весьма проблематично, поскольку он оказался на территории серьезного промышленного предприятия, вход туда строго ограничен.
Театральный опыт
Зато по соседству мы обнаружили довольно крепкое двухэтажное кирпичное строение с табличкой: «В этом здании с 1899 по 1901 год работал выдающийся скульптор Эрьзя Степан Дмитриевич (Нефёдов)».
Ну, работал – не совсем верно. На самом деле там размещался городской коммерческий клуб, где 26 мая 1899 года горожане праздновали 100-летие со дня рождения Александра Пушкина. К юбилею местные энтузиасты, в том числе городская интеллигенция, купечество, служащие, поставили любительский благотворительный спектакль к отдельным сценам «Русалки» и «Бориса Годунова». А Степана Нефёдова попросили сделать декорации.
«Красочную сценографию публика оценила полным восторгом, — говорят краеведы, ссылаясь на отзывы очевидцев. — Причем Степан Дмитриевич не только художественно оформил постановку, но и исполнил одну из ролей в спектакле. А ещё он нарисовал афишу (она сохранилась), где его рукой выведено «Алатырь. Коммерческий клуб. 1899».
В советскую пору здание клуба приспособили под обувную фабрику. Теперь оно вообще пустует.
«Шерше ля фам»
Желание продолжить обучение в Москве Степана не покидало. Правда, первая попытка закрепиться в столице успехом не увенчалась. По неопытности он приехал в Москву, когда приёмная кампания в художественном училище уже завершилась. Степан попробовал устроиться в иконописную мастерскую. Но московским мастерам не понравился его стиль письма. Истратив деньги, он вернулся в Алатырь, с намерением во что бы то ни стало осуществить свою мечту.
Чтобы накопить средства, в Алатыре Степан также давал частные уроки по живописи. В числе его первых учениц оказалась молодая жена тамошнего лесопромышленника Солодова — Александра. Занятый бизнесом супруг поначалу благосклонно воспринимал творческое увлечение Сашеньки и дружелюбно относился к её наставнику.
Однако городские сплетники принялись распускать слухи о якобы любовной связи Степана и Александры. Вероятно, доброжелатели не преминули донести пикантные сведения и до мужа Солодовой. Так или иначе, но, по сведениям краеведов, однажды в мастерскую к Степану ворвался кучер лесопромышленника, сильно его избил, но испугавшись, что слишком уж переусердствовал, отнёс тело, как он считал мертвого художника, на берег Суры. Рано утром рыбаки в прибрежных зарослях заметили истекавшего кровью, с разбитой головой, молодого человека, привели его в чувство и отправили в больницу. После случившегося инцидента родители решили отправить сына от греха подальше в Москву. Выделив Степану небольшую сумму на дорогу, отец предупредил, мол, впредь пусть не рассчитывает на денежную поддержку.
Парижский триумф
В Москве живописец Николай Касаткин, заметивший неординарность мордовского самоучки, поспособствовал, чтобы Нефёдову позволили посещать вечерние курсы при Строгановском художественно-промышленном училище. Осенью 1902-го Степан поступил в училище живописи, ваяния и зодчества, сначала на живописное отделение, но через год перевёлся на скульптурное. Именно в этот период Нефёдов и принял творческий псевдоним «Эрьзя» по названию своего народа.
— С тех пор в Алатырь Степан Дмитриевич наведывался лишь изредка, во время больших православных праздников или летних каникул. Писем родным тоже почти не писал, — говорит Николай Головченко. — О том, что скульптуры Эрьзи произвели фурор за границей, родственникам сообщил друг сыновей его старшего брата Ивана, обнаруживший в журнале «Солнце России», с фотографией Степана и публикацией о признании незаурядного таланта «русского Родена», на международной художественной выставке «Осенний салон» в Париже.
Молва вскоре разнесла эту сенсационную новость по всему городу.
Соседи, знакомые и даже чиновники уездной управы и городской Думы поздравляли Нефёдовых-старших с успехом сына в Европе.
На городских выставках Алатыря начали демонстрировать работы Эрьзи, имевшиеся в доме его родителей. По настоянию матери Марии Ивановны родные отправили письмо в Париж, на адрес, где проходил «Осенний салон». И вскоре Нефёдовы получили из Франции денежный перевод и вызов-приглашение. Весной 1912 года Мария Ивановна в сопровождении внука Василия навестила Степана. Правда, задержалась во французской столице недолго. Вернувшись в Алатырь, сказала, что город ей не понравился, «шумный и беспокойный». Да и богемный образ жизни сына её огорчил, дескать, разбрасывается деньгами направо и налево. Мария Ивановна передала сыну, мол, власти Алатыря предлагают Степану открыть в городе музей для его работ, а на первое время разместить скульптуры Эрьзи в Дворянском клубе.
— Домой мать привезла родным от Степана многочисленные гостинцы и подарки, керосино-калийную лампу и много денег, на которые сын просил купить в Алатыре дом и перестроить его под мастерскую с итальянскими (высотой во всю стену) окнами, — поясняет Николай Петрович и ведёт нас к тому самому, купленному для Эрьзи, деревянному домику на Старобазарной площади, напротив Знаменской церкви.
Отсюда и сегодня открывается дивный вид с живописным, наполненным воздухом и бездонным небом, пейзажем, где река Алатырь впадает в Суру. Увы, самому Эрьзе так и не довелось там пожить.
— Степан Дмитриевич, к слову, согласился с предложением городской управы о создании музея и готов был вернуться в Алатырь. Городская Дума выделила приличную для того времени сумму на строительство нового здания под музей, — уточняют краеведы. – К этому добавлялись различные пожертвования алатырских купцов и иных благотворителей.
Однако осуществлению замысла помешала некстати начавшаяся Первая мировая война.
Собранные на музей средства городская Дума перечислила в военное ведомство.
Опасные «улики»
— Определенную роль сыграла и «политическая неблагонадежность» скульптора, — считают алатырские краеведы, – хотя в 1914 году он вернулся на Родину. В годы Первой мировой войны служил санитаром в московском госпитале и муляжистом-рентгенографом в лаборатории челюстного лазарета. Потом в поисках работы и материала для творчества колесил по стране, работал в Новороссийске, на Урале и Кавказе. А затем 20 с лишним лет провел в Латинской Америке.
Пребывание Эрьзи за границей вызывало серьезные подозрения со стороны соответствующих органов. Дотянуться до другого континента они не могли. Но его родственников, оставшихся в России, то и дело донимали допросами. Когда во второй половине 1930-х развернулись массовые репрессии против якобы «врагов народа», Нефёдовы поспешили избавиться от всех «улик», свидетельствующих о родстве с мигрировавшим за океан художником.
По сведениям краеведов, оставшиеся в Алатыре деревянные скульптуры Эрьзи Нефёдовы изрубили на дрова, мраморные и бетонные – зарыли в землю. Недолговечный бетон от сырости скоро рассыпался. Небольшие мраморные головки рачительные крестьяне использовали в качестве гнёта при закваске капусты. Картинами (их было около сорока) покрыли крышу сарая, замаскировав сверху тесом. Климатические перепады температур и осадки, разумеется, уничтожили живописные полотна.
— К сожалению, у нас теперь нет ни одной работы Степана Эрьзи, — сетует главный хранитель Алатырского краеведческого музея Елена Раздьяконова. – Ещё при жизни скульптора городская интеллигенция выступала с инициативой открыть в Алатыре музей его имени. Но опять проблема упиралась в финансирование. Муниципалитет не располагал на это средствами. А республиканские власти, в ответ на обращения инициаторов, парировали, дескать в регионе и без того предостаточно музеев. В итоге, даже немногие работы Эрьзи, чудом сохранившиеся у его родственников в Алатыре, оказались в Саранске.
Но надо отдать должное, стараниями энтузиастов в соседней Чувашии об Эрьзе не забывают. В Алатырском музее нам показали архивные фото скульптора, переданные краеведам его близкими, и написанную им небольшую домовую икону.
А в городском сквере «Прудок» с высокого постамента смотрит вдаль юный Степа Нефёдов. Его бронзовый скульптурный портрет, четверть века назад созданный народным художником России Михаилом Таратыновым по проекту Евгения Минеева, и установленный по инициативе Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, по праву считается одной из знаковых достопримечательностей Алатыря.
